Неточные совпадения
«Куда? Уж эти мне поэты!»
—
Прощай, Онегин, мне пора.
«Я не держу тебя; но где ты
Свои проводишь вечера?»
— У Лариных. — «Вот это чудно.
Помилуй!
и тебе не трудно
Там каждый вечер убивать?»
— Нимало. — «Не могу
понять.
Отселе вижу, что такое:
Во-первых (слушай, прав ли я?),
Простая, русская семья,
К гостям усердие большое,
Варенье, вечный разговор
Про дождь, про лён, про скотный двор...
— Знаю, знаю, мой невинный ангел, но это не я говорю, это скажут люди, свет,
и никогда не
простят тебе этого.
Пойми, ради Бога, чего я хочу. Я хочу, чтоб ты
и в глазах света была чиста
и безукоризненна, какова ты в самом деле…
— Ты меня
поняла и понимаешь.
Прощай, моя прелесть!
Кити
поняла, что сказанное ею в сердцах слово о неверности мужа
и об унижении до глубины сердца поразило бедную сестру, но что она
прощала ей.
«Да, я не
прощу ему, если он не
поймет всего значения этого. Лучше не говорить, зачем испытывать?» думала она, всё так же глядя на него
и чувствуя, что рука ее с листком всё больше
и больше трясется.
— Поди, поди к Mariette, — сказала она Сереже, вышедшему было за ней,
и стала ходить по соломенному ковру террасы. «Неужели они не
простят меня, не
поймут, как это всё не могло быть иначе?» сказала она себе.
Остановившись
и взглянув на колебавшиеся от ветра вершины осины с обмытыми, ярко блистающими на холодном солнце листьями, она
поняла, что они не
простят, что всё
и все к ней теперь будут безжалостны, как это небо, как эта зелень.
Титулярный советник опять смягчается: «Я согласен, граф,
и я готов
простить, но
понимаете, что моя жена, моя жена, честная женщина, подвергается преследованиям, грубостям
и дерзостям каких-нибудь мальчишек, мерз…» А вы
понимаете, мальчишка этот тут,
и мне надо примирять их.
Она не могла сказать
прощай, но выражение ее лица сказало это,
и он
понял. — Милый, милый Кутик! — проговорила она имя, которым звала его маленьким, — ты не забудешь меня? Ты… — но больше она не могла говорить.
Он поглядел на нее,
и злоба, выразившаяся на ее лице, испугала
и удивила его. Он не
понимал того, что его жалость к ней раздражала ее. Она видела в нем к себе сожаленье, но не любовь. «Нет, она ненавидит меня. Она не
простит», подумал он.
Мать моя добрая, она
простит, она
поймет, а я умираю — мне не к чему лгать; дай мне руку…» Я вскочил
и вон выбежал.
— До чего несчастны мы, люди, милейший мой Иван Кириллович…
простите! Клим Иванович, да, да… Это
понимаешь только вот накануне конца, когда подкрадывается тихонько какая-то болезнь
и нашептывает по ночам, как сводня: «Ах, Захар, с какой я тебя дамочкой хочу познакомить!» Это она — про смерть…
—
Простите, капитан, — ответил матрос, переводя дух. — Разрешите закусить этим… — Он отгрыз сразу половину цыпленка
и, вынув изо рта крылышко, продолжал: — Я знаю, что вы любите хинную. Только было темно, а я торопился. Имбирь,
понимаете, ожесточает человека. Когда мне нужно подраться, я пью имбирную.
Если бы он кричал, выражая жестами или суетливостью злорадства, или еще чем иным свое торжество при виде отчаяния Меннерса, рыбаки
поняли бы его, но он поступил иначе, чем поступали они, — поступил внушительно, непонятно
и этим поставил себя выше других, словом, сделал то, чего не
прощают.
— Ах да,
и в самом деле! — вскричал Митя, ударив себя по лбу, —
простите, я вас мучаю, а главного
и не объясняю, а то бы вы вмиг
поняли, ибо в цели-то, в цели-то этой
и позор!
Я ведь ее тогда не знал
и не
понимал, я думал, что ей денег надо
и что нищеты моей она мне не
простит.
Не
понимаешь, Феня, какой забор, ну да ничего… все равно, завтра услышишь
и все
поймешь… а теперь
прощай!
—
Простите меня… — начал Миусов, обращаясь к старцу, — что я, может быть, тоже кажусь вам участником в этой недостойной шутке. Ошибка моя в том, что я поверил, что даже
и такой, как Федор Павлович, при посещении столь почтенного лица захочет
понять свои обязанности… Я не сообразил, что придется просить извинения именно за то, что с ним входишь…
Нет, не слышал; если бы слышал, то давно бы все
понял…
и другая, обиженная третьего дня,
и та пусть
простит ее!
В Грушеньке
и в загадочном тоне нескольких фраз ее он еще ничего не
понял; а
понимал лишь, сотрясаясь всем сердцем своим, что она к нему ласкова, что она его «
простила»
и подле себя посадила.
—
Простите, — сказала она чуть слышно. Глаза их встретились,
и в странном косом взгляде
и жалостной улыбке, с которой она сказала это не «
прощайте», а «
простите», Нехлюдов
понял, что из двух предположений о причине ее решения верным было второе: она любила его
и думала, что, связав себя с ним, она испортит его жизнь, а, уходя с Симонсоном, освобождала его
и теперь радовалась тому, что исполнила то, что хотела,
и вместе с тем страдала, расставаясь с ним.
— Скажу тебе прямо, Надя…
Прости старика за откровенность
и за то, что он суется не в свои дела. Да ведь ты-то моя, кому же
и позаботиться о дочери, как не отцу?.. Ты вот растишь теперь свою дочь
и пойми, чего бы ты ни сделала, чтобы видеть ее счастливой.
Знаете, по-моему, быть смешным даже иногда хорошо, да
и лучше: скорее
простить можно друг другу, скорее
и смириться; не всё же
понимать сразу, не прямо же начинать с совершенства!
Это человек во многих отношениях, конечно, погибший, но во многих отношениях в нем есть такие черты, которые стоит поискать, чтобы найти,
и я никогда не
прощу себе, что прежде не
понимал его…
— Вот она ничего ведь не
понимает, что говорят,
и ничего не
поняла моих слов, а тебя благословила; значит, сама пожелала… Ну,
прощай,
и мне,
и тебе пора.
Галактион был другого мнения
и стоял за бабушку. Он не мог
простить Агнии воображаемой измены
и держал себя так, точно ее
и на свете никогда не существовало. Девушка чувствовала это пренебрежение,
понимала источник его происхождения
и огорчалась молча про себя. Она очень любила Галактиона
и почему-то думала, что именно она будет ему нужна. Раз она даже сделала робкую попытку объясниться с ним по этому поводу.
Галактион молча поклонился
и вышел. Это была последняя встреча.
И только когда он вышел, Устенька
поняла, за что так любили его женщины. В нем была эта покрывающая, широкая мужская ласка, та скрытая сила, которая неудержимо влекла к себе, — таким людям женщины умеют
прощать все, потому что только около них чувствуют себя женщинами. Именно такою женщиной
и почувствовала себя Устенька.
— Так, так, так, Гаврила Петрович. Будем продолжать в том же духе. Осудим голодного воришку, который украл с лотка пятачковую булку, но если директор банка растратил чужой миллион на рысаков
и сигары, то смягчим его участь. —
Простите, не
понимаю этого сравнения, — сдержанно ответил Ярченко. — Да по мне все равно; идемте.
— Кто их знает?..
Понять невозможно, — отвечал Пантелей. — Только сдается, что дело нехорошее.
И Алексей этот тоже целые ночи толкует с этим проходимцем,
прости Господи. В одной боковушке с ним
и живет.
— Я как будто измарался душой, что вам все это пересказал. Не сердитесь, голубчик, но об женщине, я повторяю это, — об женщине нельзя сообщать третьему лицу; конфидент не
поймет. Ангел
и тот не
поймет. Если женщину уважаешь — не бери конфидента, если себя уважаешь — не бери конфидента! Я теперь не уважаю себя. До свиданья; не
прощу себе…
— Нет, говорите, — вскричал я, — я вижу на вашем лице опять искренность… Что же, Европа воскресила ли вас тогда? Да
и что такое ваша «дворянская тоска»?
Простите, голубчик, я еще не
понимаю.
Я чувствовал, что мне здесь никогда не
простят, — о, я уже начинал помаленьку
понимать, что именно не
простят и чем именно я провинился!
Прости, Лиза, я, впрочем, — дурак: говоря это, я тебя обижаю
и знаю это; я это
понимаю…
— Вздор, ничего не будет, не приду! — вскричал я упрямо
и с злорадством, — теперь — все по-новому! да
и можете ли вы это
понять?
Прощайте, Настасья Егоровна, нарочно не пойду, нарочно не буду вас расспрашивать. Вы меня только сбиваете с толку. Не хочу я проникать в ваши загадки.
— Так это для меня! — сказала Лизавета Александровна, едва приходя в себя, — нет, Петр Иваныч! — живо заговорила она, сильно встревоженная, — ради бога, никакой жертвы для меня! Я не приму ее — слышишь ли? решительно не приму! Чтоб ты перестал трудиться, отличаться, богатеть —
и для меня! Боже сохрани! Я не стою этой жертвы!
Прости меня: я была мелка для тебя, ничтожна, слаба, чтобы
понять и оценить твои высокие цели, благородные труды… Тебе не такую женщину надо было…
— Кто, что наделал? Кого
и за что мне
прощать? — не
поняла Стефания Павловна.
— Бесиев? Ну, пусть будет Бесиев, — согласился Ромашов. — Однако я ушел. Если придут от Петерсонов, скажешь, что подпоручик ушел, а куда — неизвестно.
Понял? А если что-нибудь по службе, то беги за мной на квартиру поручика Николаева.
Прощай, старина!.. Возьми из собрания мой ужин,
и можешь его съесть.
— Я все знаю, Алексис,
и прощаю тебя. Я знаю, у тебя есть дочь, дочь преступной любви… я
понимаю неопытность, пылкость юности (Любоньке было три года!..). Алексис, она твоя, я ее видела: у ней твой нос, твой затылок… О, я ее люблю! Пусть она будет моей дочерью, позволь мне взять ее, воспитать…
и дай мне слово, что не будешь мстить, преследовать тех, от кого я узнала. Друг мой, я обожаю твою дочь; позволь же, не отринь моей просьбы! —
И слезы текли обильным ручьем по тармаламе халата.
Я начинаю себя презирать; да, хуже всего, непонятнее всего, что у меня совесть покойна; я нанесла страшный удар человеку, которого вся жизнь посвящена мне, которого я люблю;
и я сознаю себя только несчастной; мне кажется, было бы легче, если б я
поняла себя преступной, — о, тогда бы я бросилась к его ногам, я обвила бы моими руками его колени, я раскаянием своим загладила бы все: раскаяние выводит все пятна на душе; он так нежен, он не мог бы противиться, он меня бы
простил,
и мы, выстрадавши друг друга, были бы еще счастливее.
— Вы
поймите мое положение, — сказал он, — я
и мать — мы смотрим в разные стороны; впрочем, об ней даже нельзя сказать, смотрит ли она куда-нибудь. А между тем все мое будущее от нее зависит. Ничего я покуда для себя не могу. Не могу, не могу, не могу… От одной этой мысли можно голову себе раздробить. Только нет, я своей головы не раздроблю… во всяком случае!
Прощайте. Надеюсь, что я вас не стеснил.
— То есть…
простите, ваше сиятельство, — замялся Лодыжкин. — Я — человек старый, глупый… Сразу-то мне не
понять… к тому же
и глуховат малость… то есть как это вы изволите говорить?.. За собаку?..
Так именно
и поступили молодые преемники Держиморды. Некоторое время они упорствовали, но, повсюду встречаясь с невозмутимым «посмотри на бога!», —
поняли, что им ничего другого не остается, как отступить. Впрочем, они отступили в порядке. Отступили не ради двугривенного, но гордые сознанием, что независимо от двугривенного нашли в себе силу
простить обывателей.
И чтобы маскировать неудачу предпринятого ими похода, сами поспешили сделать из этого похода юмористическую эпопею.
—
И пословица эта, вы меня
простите, ваше превосходительство, тут ни к чему,
и смысла применения оной
понять не осмеливаюсь.
Хотя государь Николай Павлович был, несомненно, расположен к нему, хотя он был любимцем императрицы Марии Федоровны, знавшей, как привязан был к нему ее покойный сын, но все же граф Аракчеев хорошо
понимал, что ему теперь придется разделить влияние на ход государственных дел с новыми, близкими государю людьми, людьми другой школы, другого направления, которые не
простят ему его прежнего могущества, с которыми ему придется вести борьбу,
и еще неизвестно, на чью сторону станет государь.
Но вот это единственное существо, две недели его любившее (он всегда, всегда тому верил!), — существо, которое он всегда считал неизмеримо выше себя, несмотря на совершенно трезвое понимание ее заблуждений; существо, которому он совершенно всё, всёмог
простить (о том
и вопроса быть не могло, а было даже нечто обратное, так что выходило по его, что он сам пред нею во всем виноват), эта женщина, эта Марья Шатова вдруг опять в его доме, опять пред ним… этого почти невозможно было
понять!
— Ах,
простите, пожалуйста, я совсем не то слово сказала; вовсе не смешное, а так… (Она покраснела
и сконфузилась.) Впрочем, что же стыдиться того, что вы прекрасный человек? Ну, пора нам, Маврикий Николаевич! Степан Трофимович, через полчаса чтобы вы у нас были. Боже, сколько мы будем говорить! Теперь уж я ваш конфидент,
и обо всем, обо всем,
понимаете?
—
Простить! — подхватил Лаврецкий. — Вы бы сперва должны были узнать, за кого вы просите?
Простить эту женщину, принять ее опять в свой дом, ее, это пустое, бессердечное существо!
И кто вам сказал, что она хочет возвратиться ко мне? Помилуйте, она совершенно довольна своим положением… Да что тут толковать! Имя ее не должно быть произносимо вами. Вы слишком чисты, вы не в состоянии даже
понять такое существо.
— Нет, не то, — возразила Лиза
и покраснела. — Вы не так меня
поняли. Вы должны позаботиться о том, чтобы вас
простили…
Пятьсот один. Да, совершенно верно. Да. Дорогая Зоя Денисовна, я наношу вам большой ущерб тем, что задерживаю уплату? Пауза. Вопрос мой, впрочем, нелеп,
простите меня. Я сама это прекрасно
понимаю. Но дело в том, что финансовые мои обстоятельства в последнее время очень неважны. Я крайне стеснена. Как никогда еще.
И мне очень совестно, Зоя Денисовна. Пауза. Вы меня убиваете вашим молчанием, Зоя Денисовна.
Александр Тарасович! Александр Тарасович! А… Борис Семенович. Один? Вы не сердитесь на меня? Я совершенно не
понимаю Аллы Вадимовны. (Глухо вскрикивает.) Что это такое, что это такое? (Видит брошенный фрак.) Да неужели это он! Негодяй! Судьба моя! Манюшка, Манюшка, Манюшка! (Мечется.)
И они! Это невозможно! (Открывает дверь, зовет.) Павел Федорович, Павел Федорович, на минутку! Господа,
простите!